33a504c8     

Козлов Вильям - Юрка Гусь



ВИЛЬЯМ ФЕДОРОВИЧ КОЗЛОВ
ЮРКА ГУСЬ
ПРИЕХАЛИ, БРАТИШКА!
На восток, отстукивая километры, мчится санитарный поезд. Унылый лес подступил к полотну железной дороги. Костлявые руки осин и берез ловят клочья паровозного дыма.

На пригорках, уткнувшись в промозглое небо шестами, спят причесанные дождем стога.
К подножке вагона серым комочком прилепился оборванный мальчишка. Словно флажки, трепещут на ветру его лохмотья. Рукава пиджака подвернуты.

Полосатая подкладка лопнула и махрится. Поднятый воротник топорщит на затылке черные космы нестриженых волос. Тонкие, худые ноги в огромных солдатских ботинках упираются в подножку. Все на мальчишке худое, грязное, порванное.

И только зеленая пилотка — новенькая. Красным угольком тлеет на ней звездочка.
Мальчишку со всех сторон обдувает холодный осенний ветер. Он забирается в рукава, холодит грудь и спину, охватывает тело ознобом. То вцепится в пилотку, пытаясь сорвать ее с головы, то швырнет в глаза хлесткие теплые капли, на лету подхваченные с паровоза.

Но ветер — это чепуха. Спать хочется. Летучей мышью подкрадывается сон. Будто ктото теплым, мягким крылом водит по лицу, приговаривая: «Спать нельзя, спать нельзя, спать нельзя».

Это колеса так стучат.
«Спать нельзя, спать нельзя…» — в такт колесам шепчет мальчишка и закрывает глаза. На мгновение ему становится тепло. Тепло под одеялом!
Трах! Тахтахтах! — грохочет, мелькает все кругом. Мальчишка елееле успевает поймать цепкими пальцами холодный, ускользающий поручень.

Громыхающий мост давно остался позади, а сердце еще колотится в груди.
«Спать нельзя! Понятно?!» — кричит мальчишка и сильно бьет головой о железную дверь вагона. Удар кажется гулким.

Может быть, откроют?..
Он с тоской смотрит на мелькающие перед самым носом надоевшие телеграфные столбы, на березовые рощи, хмурый сосновый бор.
За дверью ни звука. В вагоне не слышат. «Буду петь, а то опять засну!»
Морща лоб, он старается припомнить какуюнибудь песню. Есть, вспомнил: «Идеет войнаа народнаяяяя, священнаяя войнааа…» — и запнулся. Дальше не знает.
Плохо… Вот у Гришки Ангела — это да! Как затянет, так хоть целый день… Мысли его путаются. «День, день, день… Какой день?» Опять колеса начинают назойливо бормотать человеческим голосом: «Спать нельзя, спать нельзя, спать нельзя…» Руки и ноги становятся ватными, глаза слипаются, голова упрямо клонится набок.
Вагон дернулся, завизжали тормоза. Мелькнула дорожная будка, зеленым глазом весело подмигнул семафор: «Приехали, братишка!»
Проплыли фонари стрелок, прошумели длинные станционные постройки. Мальчишка прыгнул — и носом зарылся в пахнущий мазутом и шлаком песок, одеревеневшие ноги подкосились…
МИЛИЦИОНЕР ЕГОРОВ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ДЕЛАТЬ
Зеленый вещевой мешок вдруг зашевелился и бесшумно пополз под массивную вокзальную скамью. Задремавшая на плече соседки женщина сначала открыла один глаз, потом второй. Быстро сдвинула толстые колени, обтянутые рыжими шерстяными чулками, суетливые руки зашарили под ногами.
— Батюшки, украли! — Вертя огромной круглой головой, укутанной двумя платками, она визгливо причитала: — Туточка стоял мешокто… Возле самых колен. А глядитеко — нету!..
Женщину окружили. Прихрамывая, подошел низкорослый широкоплечий милиционер. Левая нога у него была заметно короче правой.

Алюминиевая цепочка нагана при каждом шаге билась о залепленный грязью кирзовый сапог.
— Как сквозь землю провалился! Ни одна живая душа не проходила мимо… Как же я без мешкато? А?
— А что в шелгунето было, тетка? — сиплым



Назад